vins_daughter

По адресу Садово-Кудринская улица, дом 6 расположено здание, в котором Антон Павлович жил и работал в период с 1886 по 1890 годы. Вот уже почти месяц каждое утро буднего дня я читаю надпись, от руки написанную на небольшой картонке, выставленной в одном из окон небольшого розового особнячка «Музею требуется смотритель». И развивая тему, мое воображение уносит меня в некий обособленный островок времени, в котором утром я прохожу за кованые ворота, открываю железным ключом входную дверь, и погружаюсь в тишину и покой. У каждой вещи внутри – свое – более столетия назад означенное место. В кабинете на первом этаже – стол, с застывшими письменными принадлежностями позапрошлого века, стул и книги, книги, на плотными рядами выставленных полках. На паркетном полу раскинулся тонкий, порядком потертый ковер, заглушающий звуки шагов. Хрустальная люстра. Плотные занавеси на окнах бледно-розового атласа – это уже не часть интерьера, а скорее некая защитная броня, отгораживающая этот особенный мирок от шумного и нетерпеливого настоящего. По Садовой проносятся тысячи машин, иногда сжимающихся в тугое кольцо вокруг центра Москвы, и тогда начинающих испускать тонкие пронзительные трели. Но внутри – тихо и покойно.
Я думаю, как иногда будут приходить редкие посетители. Пожилые дамы, хранящие в душе образ интеллигентного доктора в хрупком пенсне, изучившие его биографию, не так, как ее изучают студенты литературных институтов, но как люди, открывающие для себя страницы прошлого близкого и любимого человека. Они знают, что во время проживания в этом доме к Чехову пришла слава. Скорее всего, знают они и то, что, несмотря на плодотворную работу в Москве, принесшую признание, Чехов ею удовлетворен не был, и в 1890 году, через Ярославль и Казань, он через Сибирь отправляется на Сахалин. Эти дамы, не замечают скромно держащегося немного поодаль смотрителя, и медленно поднимаясь в гостиную, находящуюся на втором этаже, думают о лишениях, и трудностях, которые пришлось перенести Антону Павловичу в дороге. Но как много полезного сумел он собрать и сделать! Значительная часть собранных материалов легла в основу книги «Остров Сахалин», впоследствии получившей широкий резонанс. И стоя у лакированного фортепьяно, они тихонечко будут вздыхать, поднимать глаза на развешанные по стенам картины, подходить к расставленным тут и там креслам, столу, стульям, и мысли их будут далеко. И я, догадываясь, о чем они думают, не нарушу молчания.
Иногда будут приходить и молодые посетители. Среди читателей Чехова, желающих прикоснуться к истории, таких немало. Они знают, что писатель был умен, дружелюбен и прост в быту. Поэтому скромная обстановка покажется им абсолютно уместной. Каждый предмет будет наполнять их внутренним восторгом – вот за этим столом завтракал автор «Палаты №6» и «Ваньки»… А здесь он работал… Наверное, на этом диване, он читал утреннюю газету… «Остров Сахалин», скорее всего, остался непрочитанным, и уже тем более они не знают о том, что после своего трехмесячного пребывания на острове Антон Павлович отправился в путешествие через Гонконг, Сингапур и Цейлон, в Средиземное море. Через тогда еще Константинополь он попал в Черное море, в Одессу, и, спустя шесть месяцев после начала путешествия, вернулся в Москву. Случая рассказать им об этом мне, скорее всего, не представится, и, проводив посетителей до дверей, я буду думать о том, какое же впечатление произвело это путешествие на писателя. Наверное, он был изумлен увиденным. Каково же было посетить Сингапур после заселенного каторжниками Сахалина?..
И монотонно тянущиеся часы, в промежутках между смахиванием пыли, будут заполнены размышлениями о том, что Цейлон более чем сто лет назад, наверное, не так уж сильно отличался от нынешней Шри-Ланки. О том, какой была Одесса того времени, и как бы я хотела на нее посмотреть. О том, что по окончании путешествия Антон Павлович не смог оставаться в Москве, и отправился в путешествие по Европе с тем, чтобы открыть для себя восхитительную Италию, подняться на Везувий, а позже – вернуться в Россию...
…Все это проносится в голове, пока я не прохожу маленький домик мимо. Ныряю в ближайшие ворота, и заботы предстоящего дня выталкивают размышления о жизни Чехова до следующего утра...

Хотел он крикнуть: "Долой войну!",
Но слышно было лишь "Та-та-та-та-та-та!"...
Стоп для Роллинг Стоунс, стоп для Битлз стоп!..
Стоп для Роллинг Стоунс, стоп для Битлз стоп!..

Я пропускаю через себя десятки людей. За редким исключением – ощущение, что несколько минут твоей жизни канули в Лету, наполнившись бредом. Куда лучше – придти домой, налить пива и включить Джоплин.
Janis Joplin - Piece Of My Heart

Сегодня купила велосипед и доехала на нем до дома.
В комнате стало меньше места и больше радости!

Позавчера вернулись с Бали. Целых три недели – яркие, живые, наполненные светом и радостью жизни. Так здорово – идти по улице и чувствовать, как тебя наполняет счастье.
Совсем другая жизнь – там, за экватором.
Утром вдыхаешь молочный воздух, моешься холодной водой, отправляешься пить соки и есть мюсли под звуки дыхания океана. Переодеваешься в форму, футболка и шорты чуть ниже колен, мажешь руки и лицо защитным кремом с запахом тропических фруктов, берешь доску и отправляешься в воду. Бух!.. это разбивается зеленая волна. Не такая, как в фильме «На гребне волны», но все же достаточно внушительная, чтобы почувствовать легкий холодок внутри. Потому что уже пару раз получала пенистым гребнем по голове. И сразу за этим теряла ощущение верха и низа. Была сжимаема и бросаема о песок, об ожившую упругую воду. Воздуха, воздуха!.. И выныривая, добрых десять секунд дышишь как рыба – хватая воздух ртом. Мысленно ощупываешь собственное тело – нигде ли не болит больше, чем положено начинающему серферу.
Помню первое чудо – как получилось встать на доску. Это было в день самостоятельной практики. Раз за разом, возвращаясь в воду, незаметно приспособилась к особой позиции на доске – такой, чтобы прыгать, не затрачивая на это больше усилий, чем следует. И вот уже получается вскакивать не отжимаясь, не думая про руки, тем самым легким движением, что поразило в день первого занятия – прыжок демонстрировал инструктор.
Когда получается немного больше, когда понимаешь, что получается двигаться так, как сам этого хочешь – занятия превращаются в увлекательную игру. И хочется больше, лучше, дольше…
В промежутках между занятиями, залатывали раны – на коленях, сгибах локтей, немного на животе. Легкие, но болезненные натертости мазали Хранителем, Солкосерилом. Синяки на ногах – Троксевазином. Растяжения – но это позже, позже… Замазывали все, что возможно и отправлялись обедать в Blue Ocean.
Для меня – слегка безумная смесь свежевыжатых соков – арбуз и имбирь, манго и кокос, fit juice светло-зеленого цвета – смесь овощных и фруктовых соков. До тех пор пока я, как и ребята, не пристрастилась к бутылочке прохладного Бинтанга. Расслабленные дружелюбные официанты и официантки кладут упругий прорезиненный кружок на стол, ставят напиток. Принимают заказ – а после приносят чудесную еду. Чили, чили, всем приправам я предпочитаю чили. Возможно, когда-нибудь я заработаю себе язву желудка, а пока – лью красную жгучую жидкость на рис с приправами и курицей, на стейки из тунца, маки-маки.
Словно догадавшись о моих пристрастиях, на Джимбаране свежевыловленных лобстера, ракушки, креветок, снеппера обильно заправляют чили. И мы, проголодавшись, жадно поедаем их, заедая пресным рисом, запивая Бинтангом. Прямо перед нами желтый диск солнца погружается в медовую воду. Десятки кораблей замерли в воде, а над ними проносятся – вверх и вниз – самолеты. Взлетно-посадочная полоса заходит далеко в воду. Сколько раз я мечтала увидеть что-то подобное?..
Одно из сильнейших впечатлений – балийский кармагедон. Это когда сотни, тысячи мопедов движутся одновременно в нескольких направлениях – вперед, назад, поворачивают направо, пытаются развернуться, бибикают друг другу. В один из дней, возвращаясь с самостоятельного путешествия по югу Бали, мы попали в самую гущу этого кармагедона. Темнота обрушилась на нас буквально в течение получаса, а мы так и не добрались о дома – вот проезжаем аэропорт, минуем круговой разворот с гигантской статуей по центру. Кажется, следующий поворот наш. Сворачиваем раз, другой. Строим логические выкладки, и кажется, что наша улица совсем близко. Конечно, мы движемся к океану! Все логично! Проходит еще некоторое время. Останавливаемся. Спрашиваем – где мы? А, снова движемся в аэропорт?? Возвращаемся на центральную улицу – всего-то нужно – найти верный поворот. Еще час блужданий. На светофорах рядом с нами останавливаются местные жители – по двое, трое на одном сидении. Час уже поздний, и всю семью из четырех человек, как днем, на мопеде не увидишь. Иногда встречаются мотоциклисты – в кожаных куртках, шлемах. Они предпочитают не тащиться в общем ряду. Они вырываются вперед и уносятся под рев двигателя далеко вперед. Мы плетемся слева, ближе к тротуару. Так чтобы всегда можно было остановиться, осмотреться. У нас нет цели – обогнать всех. Наша задача – в разумные сроки добраться до бунгало. Свернули все же не на нужном повороте, но после чудом выехали на нужную дорогу.
На несколько дней пересекаем линию Уоллеса – прилетаем на Ломбок. По сравнению с Бали – остров девственно спокоен. Такси везет от аэропорта к порту по живописному побережью. И глазам открываются, одна за другой, чудесные бухты. Пальмы растут идеально ровными рядами – водитель поясняет – здесь выращиваются кокосы, здесь – арахис. А это – уже привычные после Бали рисовые терассы. С Ломбока на public boat доплываем до Гили Траванган. Здесь нет полиции, и каждое третье заведение предлагает отведать bloody magic mushrooms. В первый день берем велосипеды, и за час с небольшим объезжаем остров, время от времени делая остановки. Находим роскошную виллу – в точке максимального удаления от минимальной цивилизации острова. Сквозь стеклянные стены просматриваются картины и низкие диваны. Загорелый служитель чистит бассейн. Мы едем дальше.
На второй день в ванной комнате – на камнях под раковиной заселяется крупный паук-охотник. Ха! – думаю я. И невозмутимо чищу зубы, время от времени поглядывая вниз. Через день ко мне приходит осознание, что на таких пауков обычно я смотрю через стекло – в зоопарке. И думаю, как здорово, что я здесь – а он – там. После этого зубы чистить я начинаю под душем. А к раковине приближаюсь, не спуская глаз с паука. Он на том же месте, только немного больше выдвинул лапы. Выезжая их бунгало, думаю – самое время. Возможно, паук проголодался. Возможно, он вполне созрел для ночной охоты.
Открытие Гили – ныряние с маской. Вода – настолько прозрачна, что проплывая на лодке со стеклянным дном (путешествие на пол дня) видишь, что происходит на глубине более чем тридцать метров. Там – кораллы, ярко-синие морские звезды, стаи рыб. Мы оплываем два близлежащих острова – Гили Мено и Гили Эйр. В месте обитания черепах ныряем в воду вместе с проводником. У меня с непривычки от погружения более чем на два метра начинают болеть виски. Наш проводник, в поисках черепах ныряет куда-то глубоко вниз. Подталкивает одну из них. Она поднимается наверх и неспеша плывет в сторону – большая, красивая. Когда поднимаемся наверх, я спрашиваю – насколько глубоко он нырял. Двадцать пять метров, - отвечает он.
Когда возвращаемся на Бали, кажется, что вернулись домой. Цивилизация! Почти Европа! Вокруг проносятся тысячи мопедов. Яркие краски открытых магазинов! Шум! Свет! Движение! Почти сразу отправляемся в Blue Ocean. О, мы думали, вы уже вернулись в Москву! - улыбаются официанты. Нет. Пока еще нет. Мысли не в состоянии забегать слишком далеко. Дальше сегодняшнего вечера, например. И в этом весь Бали.
В последний день утром я отправляюсь гулять вдоль океана. Недавно было полнолуние и в первой половине дня волны просто гигантские. Они поднимаются вверх. Замирают. И обрушиваются вниз, оставляя после себя облако капель. У кого-то пробежка. Несколько человек заплыли подальше и ловят волны. У некоторых получается, и получается неплохо. Стою, наблюдаю, пока не понимаю, что пора возвращаться в отель.
Когда мы взлетаем, я вижу красивую бухту - это Джимбаран. Лодки по-прежнему стоят в воде. Мы выворачиваем к северу. Пролетаем Денпасар, и внизу тянутся бесконечной цепочкой дома и дороги. Красное мешается с зеленым, вот какие-то острова… Сколько мы еще не видели!.. Где-то в стороне остался Нуса Дуа… И мы летим вперед, вперед. Сквозь облака видна вершина Агунга. Когда пролетаем Бали, я изгибаюсь, смотрю назад – вершина по прежнему видна. Я даже не очень волнуюсь – просто знаю, что совсем скоро вернусь сюда снова.

В Гавре, по Набережной туманов ходят любовь, дружба и предательство.
Все очень просто - без полутонов и без компромиссов. Любовь - с первого взгляда и до гроба. Месть, как и ревность - приводят к убийству. Дружба - немногословна, но поступки говорят больше, чем слова. Все безупречно. Как в детском рисунке - залихватски выведенные линии, и еще хватает духу на кричащие краски. Это только потом, с возрастом начинаешь добавлять во все подряд белил, класть побледнее, а всякий яркий рисунок уже носит кичливое слово экспрессия.
В этом фильме все работает. В конце я плачу. Умываюсь. Начинаю делиться увиденным.

Сегодня предпоследний день на Шаболовской. На полу стопками сложены книги. Уже крепко перевязаны бечевкой. Неподъемные журналы. Вот "Сильмариллион". "Возможность острова". Набоковские лекции. Я обнаруживаю уйму книг, что хотелось бы перечитать. Что обязательно перечитаю. Как только переедем, сдам пару экзаменов, и дочитаю несколько уже запланированных книг.
В картонные коробки сложены диски, несколько старых кассет, с которыми невозможно расстаться. Черно-белая "Лолита", купленная на Горбушке три года назад. Creedence на кассете, которую никто никогда не станет слушать, которую нельзя выкинуть, которая радует одним своим видом. Плетеные шарики, фотографии, открытки. Керамическая кошка в ярких пятнах, зеленая деревянная свинья. Наушники в мягком мешочке, вместе с плеером.
Допиваем массандровский портвейн. Сладким теплом растекается по гортани. Крепкий и ароматный. Послезавтра перевозим вещи, а пока что можно вот так сидеть, и никуда не спешить.

Я вышла на улицу около четырех. Туман немного рассеялся. Прошла несколько метров, вышла к Институтскому проспекту. Направо – свет бьет в глаза так, что больно смотреть. Уходя в перспективу, тонут в смеси солнечных лучей и тумана дома, фонари.
Через парк иду к ближнему озеру. Воздух влажен и пахнет землей, прелыми листьями. Я срываю с куста шиповника ягоду. Выбираю ту, что поярче. Надкусываю. Сплевываю покрытые белоснежными тончайшими иголочками семена. Глотаю мякоть. На пальце остается висеть кожура. Отряхиваю руку. Выгрызаю оставшуюся ягодную плоть. Ягода сочная, приятно пахнет. Я останавливаюсь у воды. Смотрю на покрытую легкой зеленью мель. Вокруг меня – ходят люди. Я слышу голоса играющих в футбол мальчишек.
Иду дальше, по направлению в Песчанке. Здесь уже не парк – лес. Воздух насыщеннее запахами. Слегка начинает кружиться голова. Заплутавший в кустах, вялой траве туман кружит голову, и я уже не понимаю – туман ли это, или просто мутно в глазах от избытка свежего воздуха. Сзади меня нагоняют голоса. Что-то о работе. Они меня обгоняют, два молодых мужчины. В старых кедах, брюках, куртках. Я сторонюсь. На дороге жидкая черная грязь. Местами вылезают корни деревьев. Я упираюсь замшевым ботинком в один из них. Потом медленно продолжаю движение.
Я выхожу к реке. Осины теряют листья. Я смотрю на них, в обилии стоящие вдоль воды. Вокруг все усыпано листьями, небольшими, золотисто-желтыми, иногда красными. Дует слабый ветер, и мне в голову приходит выражение «Дрожать как осиновый лист». Да, именно так. Мелко-мелко, от еле заметного ветерка. Кажется, что дерево знобит. Я поднимаю с земли один лист, красно-желтый, кладу в вязаный карман. Его - принесу Сашеньке.
Дальше приходится идти по песку. Вниз. Снова останавливаюсь у воды. Налево – пейзаж из сказки: лес, вода, над водой стелется туман, все дышит покоем. Направо… В голове почти не остается мыслей. Тишина. Я смотрю на отражение деревьев, неба, клочковато покрытого облаками. Стою так несколько минут. Начинаю подниматься.
Прохожу речку Черноголовку. Удерживаю себя от соблазна забраться на мост, перевеситься через перила, потом уйти дальше, к коттеджам, к домам, выстроенным ровными рядами, чтобы потом не возвращаться дорогой. Не ловить кожей лица мелкую водяную пыль, поднимающуюся от движения колес. Не отступать в сторону, в грязь, чтобы не забрызгали джинсы и пальто. Я иду по направлению к дому.
Обхожу недостроенную коробку катка. Там как раз ведутся работы. Несколько рабочих поднимают головы и провожают взглядом. На противоположной стороне замечаю обогнавших меня мужчин. Они примостились на корточки к человеку с длинной удочкой. Курят и ждут большой рыбы. Иду дальше.
Выхожу к домам. Прохожу дворы, залитые светом. Желтым, лучистым. От кленов или на клены похожих деревьев. Они еще почти не растеряли листьев, и теперь слепят желтым, пропуская неяркий солнечный свет через свою роскошную шапку. Смотрю на часы – уже около пяти. Я иду домой.

Я люблю пятницу. Когда закрываешь крышку компьютера и выбрасываешь работу их головы. Я люблю выходить на улицу и каждый раз испытывать странное ощущение свободы. Идти по улице и знать, что никуда не нужно спешить.
Я прохожу через парк и замечаю, что яблоки, зеленые еще две недели назад, налились красным, а в листьях добавилось золота.
Мне нравится момент, когда я где-то в глубине сумки, случайно царапая палец, нахожу ключи и открываю входную дверь. Захожу домой. Мою руки. Одеваю старую футболку и старые шорты.
В этот день мне нравятся даже холод и затянувшийся на день дождь. Хотя они может быть совсем не кстати, и дома приходится греться горячим чаем, натягивать носки и свитер.
В пятницу я знаю, что впереди еще несколько бесконечных дней. Не подчиняющихся заведенному порядку, немного хаотичных, ленивых, чудесных. Не разорванных на необходимости и обязанности. И это удивительно.

Просматриваю биографии.
Джармуш. Родился 22 января 1953 года, учился в Нью-Йорке и Париже, некоторое время работал ассистентом Вендерса, первой работой был "Отпуск без конца" (1980), бюджет которого составил точно 15 000 тыс долларов (не иначе как опечатка). Неудачи, затишье, период сомнений, длиной в четыре года, уместившийся как раз между двумя точками.
Потом появляется "Более странно чем в раю" (1984), срывает "Золотую камеру" в Каннах за лучший дебют. И снова Пауза. Ни слова о блестящей игре Бениньи, Уэйтса и Лурье в черно-белом свете новоорлеанских улиц, диалогах в тюремной камере и за ее пределами.
Добираюсь до фразы "В 1995 году на...фестиваль была представлена работа "Мертвец", которая, в силу ряда причин нехудожественного плана, призов не получила".
Теперь сижу и думаю, об этих причинах нехудожественного плана.

В моей голове: голос Danniel Cavanach, цветастые юбки из легких тканей, серьги из серебра и эмали, тяжелые браслеты на руках, загар на лице, голых ногах и руках, узкие улочки, старые дома, выложенные камнем дорожки, зеленые деревья и яркие цветы, жаркое солнце и теплый воздух, кофе в прохладной тени небольшого кафе, проходящие мимо люди, любимый рядом, бесконечное брожение от знакомых мест к незнакомым, снять одежду лежать вместе, смотреть вверх, в небо, в потолок, болтать чушь, говорить об очень важных вещах, заниматься любовью, обнимать родные загорелые плечи, одевать невесомые цветные одежды, спускаться к морю, барахтаться, нырять, ковырять палочкой песок, пропускать его, горячий, нежный, сквозь растопыренную пятерню, снова купаться, пить вкусную воду, выбирать вино на вечер, пить вино, смотреть на закат из плетеного кресла, подобрать ноги, дышать морским воздухом, засыпать, обнимая, просыпаться от солнца на лице и поцелуев, рисовать углем на больших белых листах, радоваться тому, что получилось, подходить сзади и целовать несколько прядей, лежащих на шее, гладить футболки, красить ногти на ногах, гулять в саду, заросшем цветами и кустарником, ходить по маленьким магазинчикам, покупать горячий хлеб и ароматный сыр, складывать покупки в бумажный пакет, мыть овощи в холодной воде, крупно резать их острым ножом, обедать вместе на террасе, ехать в машине с открытым верхом, слушать музыку, смотреть старое кино в уютных залах, класть билет на понравившийся фильм в сумку, с тем чтобы найти его через год и снова пережить волнующий момент, возвращаться вместе домой, сбрасывать туфли, шагать по деревянному полу, любимый, в моей голове столько, столько...

Anathema Are you there?

Я весь во власти не приснившихся снов. Растрава, выдумка, так чудно переплетшаяся с реальностью, и как, черт побери, их разорвать?..
Насыщенная запахом цветов, воображением, заметьте, навеянным ко мне, в логово невольного отшельника, моя обитель, мой дом и моя тюрьма.
Нет никого с кем можно было бы разделить сладость новых открытий и яд ревности, черную желчь, разъедающую нутро, уязвляющую в самое сердце и убивающая всякие разумные доводы.
Я здесь, дитя случая, а, может быть, орудие провидения, используемое для неведомо каких целей. Как слепец, ощупывающий камни мостовой острием стесавшейся от постоянного употребления палки, я бреду навстречу неизвестному.
Я заново учусь постигать мир, не через книги, не через беседу с умудренным товарищем, а опытным путем, набивая шишки и подвергая свое немощное тело жестоким испытаниям.
Мой мир, перевернувшись с ног на голову, перевернул вместе с собой все его наполняющее, и теперь черное это белое, белое - это черное, брат мой - враг мой, любимая ненавистна, а жизнь полнится снами...
Эко. Остров накануне.

За окном пузырятся лужицы. Деревья мотают потяжелевшими ветками. Дождь, проснувшийся задолго до рассвета стучится в окна и жалуется на усталость.
А у меня в комнате люди барабанами и трещетками отбивают горячие кубинские ритмы. Труба выводит соло и ей вторит бархатистый мужской голос. У меня лето и знать не знают о том, что такое дождевые облака и по осеннему холодный дождь.
Ibragim Ferrer Il son de la suntiaguera

В ничем другим не замечательном кафе, лицом к равнодушным зрителям, на полке, среди десятка прочих (иногда не менее замечательных) книг, Она. Чудесная, в красной матерчатой обложке, со следами чужих рук, гладивших ее, по наивно важным бокам, легко листавшим глянец страниц.
Это Man Ray. Без названия, на комментариями на трех языках, изданная в Берлине что-ли? не скажу, что именно волнует. Красота женщин, в когда-то раньше казавшихся чудовищных нарядах. Препарируемый свет на предметах восьмидесятилетней давности быта. Обнаженные тела, без редакции, без косметических ухищрений, с растительностью на лобке и подмышками. Игра с предметами, символы символов, бесконечной грядой уходящие в зеркала.

Буря в стакане воды


Торговец рыбой друг важных начинаний - это я

Ещё один виток в моём саквояже

Вместе с гладкими зелёными стёклышками

Мы не знаем как сделать себе калориметры

Которые откалибруют наши желания

Или будут поддерживать милую чувственность на отметке 32

Жду зла от моря

Несносный штатив лаборанта

Опыт жизни подсчитан ударами сердца

Эта река так длинна из-за близости букетов одушевлённых музыкой


Philippe Soupault

Три тысячи триста иностранцев заселили в одночасье крохотную гостиницу. Заняли номера с прозрачными душевыми кабинами, хромированными кранами, зеркальными шкафами от пола до потолка. Портье не поспевает подвозить к лифту тележку с сумками, чемоданами, кофрами, сбрасывать их в емкое чрево медлительного механизма, и подхватывать новую порцию багажа. 
а я сижу себе в холле, в уютной шерстяной кофте, пишу любимому.

Настраиваю окуляры. Дальше – ближе. Так и не поняла еще: то ли близорукостью страдаю, то ли дальнозоркостью.

Несколько позже, ночью того же дня, мы вернулись к этому в разговоре с Алье, - о разнице между тем, кто познает, и тем, кто претерпевает.
Инициация и мистификация - характеристики двух состояний человеческого духа, и бесконечная пропасть между ними.
Утром - сквозь сон, вечером - сквозь усталость - открываю книгу. В плечо упираются чужие спины и локти, дыхание мешается с чужим, взгляд утыкается в чей-то полусон и чье-то недовольство. А я погружаюсь в мир, дающий радость познания. 

Неподалеку от входа в метро памятник Хо Ши Мину. 
На нем выбиты его слова: "Нет ничего дороже свободы". 
Подумала, что если свободу определять возможностью реализации желаний, то демократическое общество, безусловно, проигрывает любому тоталитарному. Все оттого, что желаний в демократическом обществе - бесконечно много, и удовлетворить их тем сложнее, чем более общество демократично. 
В тоталитарном - в каждом члене воспитываются правильные желания. Те самые которые можно и нужно реализовывать на благо всего общества. 

Горячий лоб просит прохладных ладоней. Ладони просят письма. На улице начинается весна, и внутри развеселая паника. Эх!
Так сложно, оказывается, делать выбор. Дожила до двадцати четырех, и обнаружила, что если сказать в трубку  - "нет" милому улыбчивому голосу, то через пятнадцать минут маленький зверь внутри начнет терзать и мучить внутренности. 
Все бред, глупости, просто задернула штору еще на несколько месяцев. А время, упрямое, движется только вперед и никогда назад. И воздуха снова стало не хватать. Не в легких. Там, в мозгу. В груди, рядом с сердцем. Странная, странная моя физиология. Тело переживает вместе с мозгом все существующие и не существующие болезни. Наивно, как доверчивый дворовый пес. Тянется за лакомым куском, никогда не ожидая удара. Даже если уже били - по костлявой спине, поджатому заду, немного слезливой морде. 
Так и сейчас - раздразнила себя переменами. В неизвестном еще направлении купила билет и набросала вещей в сумку. Быстро, с воодушевлением. И теперь, приходится все разбирать. Поезд отменили. Да и что там, хорошего, спрашиваю я себя. Достаю телефон, набираю номер. Да, отвечают мне. 
А я снова погружаюсь в ожидание. 
Creedance Clearwater Revival music